О проекте

  Новости

  О Крыме


  Памятники

  Народы

  Античный мир

  Варварский мир


  Публикации

  Экспедиции


  Книжный обзор

  Карты


  Партнеры

  Контакты

Гостевая книга

В. М. ЗУБАРЬ
ЕЩЕ РАЗ ПО ПОВОДУ ПОЗДНЕСКИФСКОЙ ГОСУДАРСТВЕННОСТИ


Вопросы, связанные с характером позднескифской государственности, привлекали и продолжают привлекать внимание исследователей. Но если наличие определенной государственной организации у поздних скифов ни у кого не вызывает принципиальных возражений, то о ее характере существуют различные, порой противоположные мнения [68, с. 137].1 С одной стороны, исследователи считают, что позднескифское государство следует относить к раннеклассовым [90, с. 250], с другой, опираясь на анализ материалов могильников, которые свидетельствуют о якобы значительной социальной дифференциации скифского общества, полагают, что оно было достаточно развитым классовым социальным организмом, включавшим в свой состав зависимое население и даже рабов [19, с. 199; 20, с. 139-143]. А.Н.Щеглов в специальной работе, сравнивая Позднюю Скифию с Парфией, рассматривал "царство Скилура и его преемников как варварское государство эллинистического типа с крепкой центральной властью и эллинизованной верхушкой" [101, с. 37; 102, с. 150]. Несмотря на то, что эта точка зрения была подвергнута вполне обоснованной критике [см.: 20, с. 142-143], она, тем не менее, нашла поддержку у ряда современных исследователей.

А.Е.Пуздровский, например, в статьях, посвященных вопросам политической и этно-социальной истории Поздней Скифии, опираясь на теоретические разработки А.Н.Щеглова, охарактеризовал государственное объединение поздних скифов времени правления Скилура, как "варварское государство эллинистического типа с крепкой центральной властью и эллинизованной верхушкой" [76, с. 94; ср.; 74, с. 110]. В другой своей статье он пишет, что позднескифское государство "... при Скилуре было варварским государственным образованием с признаками монархии эллинистического типа" [74, с. 118]. С А.Е.Пуздровским практически солидаризировался Ю.П.Зайцев, который определил "...державу Скилура как государства с признаками эллинистической монархии и одновременно с чертами раннеклассовых структур дворцово-храмового типа". В качестве аналогий Неаполю Скифскому он привел дворцово-храмовые комплексы крито-микенской культуры, полагая, что типологически это "...позволяет сравнивать позднескифское государство II в. до н.э. с древнейшими государствами Средиземноморского бассейна, которые, по сути, были дворцово-храмовыми и отражали гораздо более древние по происхождению процессы, чем явления эпохи эллинизма" [42, с. 147; ср.: 39, с. 98; 40, с. 57]. Самобытным, варварским по своему характеру считает царство поздних скифов Т.Н.Высотская[20,с, 143].

Таким образом, ведущими специалистами в области позднескифских древностей в настоящее время Позднескифское царство во II в. до н.э. рассматривается практически в качестве сословно-классового государственного образования, которое "имело все предпосылки для включения в орбиту своего влияния Ольвию и Боспор, а в перспективе и Херсонес" [76, с. 94], хотя оговаривается его варварский характер и типологическая связь с социальными организмами значительно более раннего времени. Иными словами, Т.Н.Высотская, А.Е.Пуздровский и Ю.П.Зайцев считают, что поздние скифы уже преодолели раннеклассовый этап развития [ср.: 90, с. 250], который был характерен для всех без исключения народов древности при переходе от первобытности к сословно-классовому обществу [70, с. 74-189], и вступили на стадию достаточно развитого классового общества или вышли на уровень цивилизации [72, с. 296-300].

Из приведенных дефиниций нетрудно заметить, что выводы указанных авторов об уровне развития позднескифской государственности содержат ряд методических ошибок. Во-первых, наличие определенного типа государственной организации у поздних скифов хронологически ограничено только периодом правления Скилура и его ближайшего преемника, что хронологически охватывает вторую половину II в. до н.э. Ведь, согласно А.Е.Пуздровскому, "поражение скифов в войнах с Диофантом и политическая зависимость от понтийских, а впоследствии от боспорских правителей прервали развитие государственных институтов и привели к распаду военно-административной системы..." [74, с. 118]. Иными словами, варварское государство эллинистического типа у поздних скифов существовало лишь на протяжении жизни Скилура и его сына Палака, а вся дальнейшая его история развивалась уже вне этого государственного образования, в "нескольких областях, управлявшихся "басилевсами"" [74, с. 118]. Но непонятно, к какому из известных типов государственной организации следует относить поздних скифов после Скилура, и кем фактически были эти "басилевсы".

Во-вторых, из приведенных определений скифской государственности не ясно, что скрывается под понятиями "самобытный варварский характер", "варварское государственное образование", "монархия эллинистического типа", и какая существует связь между этими дефинициями и "дворцово-храмовыми комплексами", которые "отражали гораздо более древние по происхождению процессы, чем явления эпохи эллинизма" [42, с. 147; ср.: 39, с. 98; 41, с. 49]. Создается впечатление, что указанные авторы достаточно механически, исходя только из формальных признаков, соединили перечисленные дефиниции и дали достаточно спорное, расплывчатое определение скифской государственности, в котором сочетаются признаки, присущие эллинистическим государствам последней четверти IV-середины I в. до н.э. ("эллинистическая монархия") и явления, характерные для Крито-микенской цивилизации II тыс. до н.э. (дворцовые центры), которое есть все основания относить к предполисному (раннеклассовому) периоду истории Греции [72, с. 299]. В основе такого определения отсутствует не только анализ стадиального уровня развития позднескифского общества, но и конкретная форма организации государственной жизни поздних скифов на протяжении всего периода их истории в сравнении с развитием аналогичных обществ в целом [подр. см.: 70; 72].

Как представляется, позднескифское царство в Таврике нет никаких оснований рассматривать в качестве государственного образования или монархии "эллинистического типа" [ср.: 101, с. 37]. Несмотря на различные толкования термина "эллинизм", видимо, можно согласиться с К.К.Зельиным, что эллинизм - это "конкретно-историческое явление, характеризуемое сочетанием и взаимодействием эллинских и местных, главным образом восточных, начал в области экономического строя, социальных и политических отношений в идеологии и культуре. Это сочетание происходило в конкретной исторической обстановке, определявшейся в основном в результате македонского завоевания" [62, с. 12; 61, с. 3; подр. см. 45, с. 145-156; 46, с. 99-108]. При этом эллинистические государства - это обширные территориальные государственные образования, включавшие в себя полисы или гражданские общины, базировавшиеся на определенной форме земельной собственности, на основе которой и велось сельскохозяйственное производство. Эллинизм характеризуется процессом мощной колонизационной волны, развитием товарного производства, возникновением новых центров ремесла и торговли, разделением труда и др. [61, с. 71], чего в позднескифском обществе не наблюдается ни в правление Скилура [ср.: 41, с. 40-41], ни позднее.

В непосредственной связи со сказанным стоит вопрос о роли греческого этнического компонента в формировании позднескифской культуры и государственности, ибо, как указывалось, одной из наиболее характерных черт эллинизма является взаимодействие эллинских и местных начал во всех сферах жизни. Но, как представляется, степень сочетания эллинского и варварского начал в поэднескифской культуре явно преувеличивается [ср.: 101, с. 35-37]. К тому же, постулируя факт участия греков в сложении позднескифского царства и его культуры, исследователями не определяется характер и содержание этого явления. Поэтому обратимся к конкретным материалам по этой проблеме.
В настоящее время практически все исследователи солидарны в том, что греческий элемент наиболее ярко прослеживается на начальном этапе развития позднескифского царства и преимущественно на материалах Неаполя [74, с. 103-104; 76, с. 91-94; 101, с. 35-37]. Причем не исключено, что царская ставка Скилура возникла на месте более раннего греческого поселения, причины появления которого и характер еще предстоит выяснить [38, с. 87; 41, с. 37; ср.: 58, с. 20]. Как считает Ю.П.Зайцев, именно на месте этого поселения после пожара около 137-130 гг. до н.э. начинается строительство двора с бассейном и греческого портика, который около 130-125 гг. до н.э. был видоизменен и превратился в дворцовый комплекс (Южный дворец). Приблизительно в то же время, непосредственно поблизости центральных ворот, был построен мавзолей, служивший усыпальницей Скилура и местной знати вплоть до походов Диофанта [подр. см.: 35. с. 83-94; 37, с. 47-48; 41. с. 37-46; 43, с. 13-54; 44, с. 232-233]. Территория, где велось строительство, видимо, несколько раньше была укреплена оборонительной стеной (58, с. 32; 59, с, 156] и превратилась в царскую ставку, где основную массу жителей составляли приближенные царя [44, с. 232-234].

Интерпретируя Южный дворец в качестве резиденции знатного рода и культового центра, Ю.П.Зайцев подчеркивает, что археологический материал и эпиграфические памятники свидетельствуют о значительной степени эллинизации его обитателей [35, с. 89-94; 41, с. 36-49]. Исследователь также отметил, что ряд черт, зафиксированных при раскопках дворцового комплекса (фрески, ордерная архитектура, серии терракот), достаточно близки, если не тождественны, аналогичным памятникам из Ольвии [35. с 92; 37, с. 47]. А мавзолей Неаполя был первоначально использован для погребений греков и лишь позднее их место заняли умершие иного этнического происхождения [36, с. 97; ср.: 43, с. 13-54]. Все это, и в частности эпиграфические памятники с посвящениями греческим божествам (Зевсу-Атабирию. Зевсу-царю, Афине Линдии, богине Ролос, Ахиллу Понтарху) [IOSPE. Р, I2 668-673; 79, с. 32-44], свидетельствует о достаточно высоком удельном весе греческого компонента в составе обитателей Неаполя в период правления Скилура (рис. 1). А ряд археологических материалов находит прямые аналогии в Ольвии и позволяет связывать возведение комплекса Южного дворца с периодом сближения позднескифского царства с этим центром. Весьма показательна в этом отношении и чеканка Скилуром своих монет в Ольвии, которые исследователи относят ко второй половине II в. до н.э. [2, с. 52-53; 56, с. 28-33; 57, с. 102; 88, с. 44-53]. Но это было вызвано не экономической потребностью определенного уровня развития экономики поздних скифов, а являлось чисто политической акцией Скилура [68, с. 138; ср.: 1, с. 117-138].

Вместе с этим, Скилура нельзя рассматривать в качестве обычного эмитента [ср.: 2, с. 53]. Все приведенные данные, а также резкое изменение во второй половине II в. до н.э. внешнеполитической и экономической ориентации Ольвии с Херсонеса на поздне-скифское царство2, безусловно, свидетельствуют о том, что Ольвия добровольно отдала себя под покровительство Скилура [11, с. 230-250; 103, с. 147; ср.: 64. с. 38]. Этот протекторат мог быть оформлен в виде обычной в античном мире симмахии, обеспечивавшей ольвиополитам военную поддержку более сильного в военном отношении союзника [52, с. 48; ср.: 76. с. 92]. Но, естественно, такой союз не мог быть равноправным. Скорее напротив, при сохранении внешних атрибутов независимости фактически гражданская община ольвиополитов самостоятельно решала лишь вопросы внутреннего самоуправления. Внешняя и отчасти экономическая ее деятельность были подчинены интересам государственного образования Скилура [ср.: 11, с. 230-250, 274-276].Это заключение подтверждается изменением характера херсонесско-ольвийских связей, в сравнении с более ранним временем, и данными, полученными в ходе изучения керамической эпиграфики [52, с. 47-48; ср.: 76, с. 90]3.

Однако не только Ольвия, но и Скилур, объединивший под своей властью поздних скифов и начавший строительство своего государства, был заинтересован в привлечении греков в свою столицу и использовании их "интеллектуального потенциала". Имеющиеся данные, и в первую очередь упоминавшиеся посвящения греческим божествам, МОГУТ свидетельствовать о том, что, подобно другим варварским династам, Скилур окружил себя греческими советниками [11, с. 274; ср.: 1,с. 156-157]4. А один из них, ольвиополит Посидий, сын Посидия [11, с. 243-245), не только был советником царя, но и возглавил, а также осуществил конкретную победоносную военную акцию против "пиратствующих сатархеев" [IOSPE, I2, № 672; 79, с. 37-40]. Если принять гипотезу о том, что сатархи были сарматами [подр. см.: 76, с. 93, прим. 57; ср.: 58, с. 17; 103, с, 143-146], то такая победа над ними была в интересах не только поздних скифов, но и ольвиополитов.

В связи с этим примечательно, что Скилур, вероятно, установил династические связи с правящим домом Боспора, о чем свидетельствует брак его дочери Сенамонтис со знатным боспорянином Гераклидом [10, с. 58-61; 103, с. 147].5 Как считает ряд современных исследователей, союз Скипура с боспорскими правителями в первую очередь был направлен на противодействие сарматской экспансии, угрожавшей этим государствам [10, с. 67, 85-86; 76, с. 93-95].6 Однако вывод А.Е.Пуздровского о том, что строительство позднескифских крепостей, обусловленное сарматской угрозой, в Таврике и на Нижнем Днепре в последней четверти II в. до н.э. "осуществлялось в рамках общей программы защиты Ольвии и Скифского царства" [76, с. 94], представляется малоубедительным и не находит подтверждения в источниках. Возведение специализированных оборонительных линий и фортов требует довольно больших ресурсов, людских и материальных, а также развитой и централизованной системы управления государством [ср.: 58, с. 85-88, 90, 92]. Но ни того, ни другого, судя по имеющимся материалам, в Поздней Скифии того времени не было. Скорее всего, укрепление оборонительных сооружений и возведение новых следует объяснять не продуманной и целенаправленной политикой позднескифских правителей, а военно-политической ситуацией, сложившейся в это время во всей Причерноморской зоне, которая была связана с миграцией сюда сарматов [ср.: 58, с. 95-96].

Если наличие выходцев из греческой этнической среды в составе населения царской ставки Неаполя надежно засвидетельствовано для второй половины II в. до н.э. различными категориями источников, то ситуация здесь и в других районах Поздней Скифии в более позднее время не так однозначна [ср.: 21, с. 209-215; 74, с. 104-105]. Т.Н.Высотская считает, что экономические связи греков с поздними скифами в основном сводились к взаимовыгодной торговле [21, с. 210]. Однако наличие античных вещей, и в первую очередь керамики на поселениях и в могильниках,7 еще не свидетельствует о "взаимовыгодной" торговле, так как она предполагает наличие более или менее устойчивого эквивалента [65, с. 82-91], в данном случае денег, роль которых в то время выполняли античные монеты. А находки монет на позднескифских памятниках, в сравнении со слоями античных центров Северного Причерноморья, практически единичны [31, с. 21; 82, с. 32. прим. 31].8 Поэтому есть все основания говорить, что экономические связи между античными центрами и поздними скифами строились не на торговых операциях, в которых использовался денежный эквивалент, а на основе натурального обмена [ср.: 11, с. 235-236; 31, с. 22], который не мог быть в принципе и не был равноценным, а тем более "взаимовыгодным".9 Иными словами, наличие предметов античного импорта у варварского населения Таврики, так или иначе, предполагает его эксплуатацию, базирующуюся на неэквивалентном обмене [ср.: 47, с. 49-50; 106, р. 130-132]. Ведь именно включение ресурсов местного населения в орбиту экономической деятельности привело к подъему, который переживал Херсонес в первые века н.э. во всех сферах жизни [подр. см.: 50, с. 90].

Одним из признаков эллинизации населения Юго-Западной и Центральной Таврики считается наличие греческих граффити на краснолаковой посуде, обнаруженной в значительном количестве в погребениях Усть-Альминcкого могильника и могильника Бельбек IV. Несколько меньше таких находок зафиксировано в других позднескифских некрополях [33, с. 187-193; 53, с. 79, рис. 5,2; 73. с. 167-180; 110, с. 151]. Не отрицая в принципе возможности использования местным эллинизированным населением греческого языка [ср.: 80, с. 39], следует обратить внимание на два весьма существенных момента, важных для интерпретации такого рода памятников.

Как известно, процарапанные надписи на сосудах или граффити на греческом языке являются типичной чертой античной культуры и отражают различные стороны жизни, а также круг религиозных верований главным образом греческого населения античных центров [25, с, 5-14]. Исходя из этого, можно было бы предполагать, что носители греческого языка и обычаев жили на позднескифских поселениях и хоронили умерших в одних могильниках с варварским населением. Однако это не так, ибо в позднескифских могильниках, несмотря на безусловное наличие заимствованных черт греческого погребального обряда [21, с. 211-213], пока не известны захоронения, которые можно было бы по всему комплексу признаков интерпретировать в качестве эллинских [74, с. 104-105]. Следовательно, появление группы керамики с граффити в позднескифских погребениях следует объяснять не присутствием греков в среде варварского населения, а иными причинами.

Граффити, обнаруженные в значительном количестве в могильнике Бельбек IV и Усть-Альминском могильнике, процарапаны главным образом на сосудах группы Eastern sigillata В, датирующихся второй половиной I в. н.э. В первой половине II в, н.э. ее количество сокращается [34, с. 113; ср. 32; 33, с. 187, 192-193]. Сосуды с граффити более позднего времени не столь многочисленны. Следовательно, краснолаковые сосуды с граффити являются характерной чертой позднескифской материальной культуры лишь для хронологически ограниченного отрезка времени.

В связи с этим необходимо учитывать, что именно со второй половины I в. н.э., видимо, после похода Тиберия Плавтия Сильвана в Таврику [48, с. 19-27; 51, с. 26-29], возобновляются достаточно интенсивные экономические связи Херсонеса с населением Юго-Западной Таврики и Бельбекской долины в частности (55, с. 58; 82, с. 27]. Причем, среди античного импорта количественно преобладает посуда малоазийского и самосского производства [лит-ру см.: 50, с. 43. 55]. Достаточно показательным в этом отношении является керамический материал из погребений могильника Мамай-Оба в междуречье Качи и Бельбека [53, с. 75-80].

Исходя из этого, можно заключить, что во второй половине I - начале II в. н.э. Херсонес выступает в качестве центра посреднической торговли, так как его собственное керамическое производство, вероятно, не могло удовлетворить спрос на этот тип продукции [55, с. 87; ср.: 50, с. 55]. С середины II в. н.э. положение меняется, и в могильниках Юго-Западной Таврики четко фиксируется рост продукции ремесленных мастерских Херсонеса [82, с. 28-29, 31], где собственное производство керамики по привозным образцам было налажено в более или менее широких масштабах, скорее всего, около этого времени [50, с. 43; ср.: 54, с. 91-98; 86, с. 120-123]. Хронологически, если исходить из опубликованных материалов, это совпадает со значительным уменьшением количества граффити на сосудах.

Такое положение объясняется, видимо, тем, что в условиях сравнительно слабого развития собственного керамического производства после его упадка, связанного с херсонесско-скифскими войнами и нестабильной ситуацией [50, с. 42-43), а также вследствие резко увеличившегося спроса со стороны варварского населения, херсонеситы могли наладить сбыт в Юго-Западную Таврику привозной краснолаковой посуды, уже бывшей в употреблении [ср.: 73, с. 178]. Только этим, как представляется, а не распространением в среде позднескифского населения греческого языка и культуры, может быть объяснено появление в указанный хронологический отрезок времени значительного количества краснолаковой керамики с граффити в позднескифских могильниках.

Говоря о контактах между греками и поздними скифами, правомерным будет поставить вопрос об их характере. Ведь только выявив реальное, а не мнимое, сочетание и взаимодействие эллинских и местных начал в экономическом строе, социальных и политических отношениях, в идеологии и культуре, позднескифское государственное образование и его культуру типологически можно связывать с эллинизмом.

Несмотря на то, что во второй половине II в. до н.э. в Неаполе, при ставке Скилура, жило какое-то количество греков, а аристократическая верхушка царства была подвержена определенной степени эллинизации, говорить о ее слиянии с греками не приходится. Для более позднего времени также нет убедительных данных, свидетельствовавших бы о синкретизме античной и позднескифской культур, политических отношений, экономического строя, идеологии и др. Следовательно, античное и позднескифское общество, находившиеся на разных стадиях развития, развивались рядом друг с другом, а не выступали как нечто единое [ср.: 89, с. 26-27], как это было характерно для государств эллинистического типа [см.: 14, с. 310-371; 24, с. 59-84; 78; 87, с. 14-58].

Близкое соседство, разносторонние контакты, в том числе и экономические, а также, видимо, присутствие какого-то числа этнических греков в составе позднескифского населения действительно обусловили определенную степень эллинизации последнего10, что неоднократно отмечалось исследователями [см.: 21, с. 209-215; 74, с. 104-105 и др.]. Но это не привело к синкретизму указанных социальных организмов и культур. В широком историческом плане этот процесс следует рассматривать в русле изучения проблемы взаимоотношений античного общества, далеко ушедшего вперед в своем социально-экономическом и политическом развитии, с варварской периферией в конкретно-исторических условиях Таврики рубежа и первых веков н.э. [ср.: 6, с. 34-52; 89, с. 17-27; 98, с. 177-200; 104, р. 69-95; 105. р. 29-40; 108, р. 31-59, 98-131; и др.].11 Не следует также забывать, что благодаря расширению экономических связей с населением Таврики, а фактически его эксплуатации [ср.: 89, с. 25], Херсонес во второй половине II - первой половине III в. н.э. переживал новый расцвет [см. 50, с. 89-91, 113]. А это не могло самым непосредственным образом не отразиться на характере процесса эллинизации жителей Поздней Скифии и связанных с этим явлений.

Несмотря на то, что этот вывод должен быть конкретизирован на основе анализа сравнительного материала, углубленного изучения стадиального уровня политического и социально-экономического развития позднескифского общества на базе всех доступных данных, уже сегодня можно достаточно уверенно заключить, что термин "эллинистический" применительно к поздним скифам может служить лишь хронологическим индикатором, но отнюдь не отражает содержание такого явления, каким было позднескифское государственное образование в Таврике.

Как на археологическом материале убедительно доказал Ю.П.Зайцев, городище Керменчик, отождествляемое с Неаполем Скифским времени правления Скилура, не может рассматриваться в качестве раннегородского центра [ср.: 44, с. 234]. По сути, Неаполь во время правления Скилура являлся крепостью, практически лишенной системной застройки, где располагался дворцовый комплекс, защищенный оборонительными сооружениями [42, с. 144; ср.: 38, с. 67-89; 41, с, 49; 58, с. 29-38]. Следовательно, по выделяемым признакам этот центр Поздней Скифии не был раннегородским центром [подр. см.: 50, с. 118-120; 70, с. 59], а в лучшем случае здесь в период правления Скилура и его сына Палака находился политический центр, обеспечивающий редистрибуцию материальных благ в позднескифском обществе [70, с. 63-64]. Судя по имеющимся данным, Неаполь не был также центром более или менее прочного экономического единства, а выполнял лишь функции, присущие раннегородской структуре, где в период правления Скилура происходили концентрация и перераспределение прибавочного продукта, производившегося в обществе [подр-см.: 50, с. 118]. Поэтому появление Неаполя, фактически ставки правителя и, видимо, культового центра [ср.: 41, с. 49], а также достаточно активное его функционирование в период правления Скилура следует рассматривать в качестве археологического свидетельства наличия у поздних скифов раннеклассового социального организма, а дворцово-храмовый комплекс, о котором пишет Ю.П.Зайцев [42, с. 145-147], являлся центром редистрибутивных связей [70, с. 63-64]. Если обратиться к материалам других позднескифских городищ, известных по результатам археологических исследований [18, с. 17-68; 22, с. 7-46; 31, с. 8-22; 91, с. 3-31], то станет ясно, что это были укрепленные поселения, являвшиеся центрами сосредоточения земледельческого населения и домашнего производства ремесленной продукции, которое так и не вышло на уровень товарного [74, с. 118].12

Говоря о позднескифском государстве Скилура, А.Е.Пуздровский и Ю.П.Зайцев, подчеркивают, что оно имело признаки, характерные для монархии эллинистического типа [42, с. 147; 74, с. 118]. Однако, как уже отмечалось, государство поздних скифов нельзя рассматривать как эллинистическое. Следовательно, и в государственном строе этого социального организма не может быть признаков, присущих эллинистической монархии. Действительно, и это сейчас не вызывает ни у кого сомнения, Скилур и его сын Палак обьединили под своей властью, вероятно, военной силой, различные племенные группы населения Таврики, предводители которых античной традицией рассматривались в качестве многочисленных "сыновей" Скилура [49, с. 100-101; 111. р. 46-47; ср.: 101, с. 34]. Однако ни это, ни наличие признаков "династического культа" в Неаполе Скифском [42, с. 146-147; ср.: 41, с. 49], с которым связано погребение в мавзолее [36, с. 93-99; 42, с. 131-136; 43, с. 13-54], не позволяет еще видеть в Скилуре, и, видимо, в его возможном соправителе - Палаке [19, с. 198; 81, с. 58-59] (рис. 2) монархов эллинистического типа, так как отмеченные явления в целом характерны для раннеклассовой стадии развития общества [70, с. 71]. А это при определении характера власти Скилура и Палака требует определенной корректировки терминологии, используемой античными авторами.

Если исходить из современных теоретических разработок, то характер управления Скилура наиболее близок надплеменной политической власти с административно-экономическими функциями и практикой наследования привилегированных статусов. Следовательно, под титулом "басилевс Скилур" античных авторов и эпиграфических памятников следует понимать не монарха эллинистического типа, а стадиально более раннюю политическую форму власти, близкую по своим основным признакам понятию "правитель" или "династ".

Выделение родовой аристократии во главе с родом правителя и примыкающей к ней родовой знати является одним из достаточно четких показателей перехода к раннеклассовым общественным отношениям [ср.: 72, с. 206]. Однако, говоря о знати, следует обратить внимание на то, что, помимо погребений в мавзолее Неаполя Скифского [36, с. 93-99; 42, с. 131-136; 43, с. 13-54], в могильниках поздних скифов очень трудно выделить группы могил, которые можно было бы безоговорочно связать с этой социальной группой населения [92, с. 87]. Показательными в этом отношении являются в первую очередь могилы с оружием и конской уздой, а не с изделиями из драгоценных металлов и предметами роскоши, как думает Т.Н.Высотская [20, с. 141]. Наличие оружия и конской узды в могиле, вне всякого сомнения, свидетельствует о достаточно высоком социальном статусе погребенного, который был воином, что выделяло его из основной массы населения13. Мужчина-воин участвовал в походах и входил в состав той части населения, на которую опирался в своей внешней и внутренней политике правитель, что делало этот слой привилегированным в обществе. Не удивительно поэтому, что оружие часто изображалось на антропоморфных стелах, а на надгробиях - вооруженные всадники [4, с. 60-61; 31, с. 27-28; 92, с. 87]. К сожалению, очень редко такие памятники можно связать с конкретными погребениями [31, с. 27], что не позволяет безоговорочно считать их атрибутом именно позднескифской культуры. Не исключено, что они принадлежали сарматам, начавшим активно проникать в Юго-Западную часть Таврического полуострова с I в. н.э. [ср.: 17, с. 152-154].

В отличие от погребений рядовых скифов IV-III вв. до н.э. [см.: 7, табл. 14], в позднескифских могильниках предметов вооружения, конской узды и захоронений лошадей в целом сравнительно немного. Т.Н.Высотская считает возможным объяснять это явление достаточно спокойной обстановкой вплоть до III-IV вв., когда процент погребений с оружием в могильниках варварского населения Таврики увеличивается [18, с. 147-149]. В этом отношении достаточно показателен могильник у с. Заветное, где из 200 исследованных погребальных комплексов оружие было обнаружено только в четырех [18, с. 147]. Сходное положение отмечено и для других позднескифских могильников [5, с. 146; 16, с. 96-121; 22, с. 86-90; 28, с. 43; 29, с. 26; 31, с. 34-35. 40-41; и др.], включая и грунтовой могильник Неаполя Скифского [83, с. 84-86]. Судя по типологии, это оружие можно отнести к образцам вооружения сарматского круга, датирующимся временем не ранее I в. н.э. [18, с. 149-151; 21, с. 88-89; 31, с. 34-35]. Это. как и ряд иных особенностей погребального обряда, позволяет связывать захоронения с оружием и предметами конской узды не с поздними скифами, а с сарматами [подр.см.:77, с. 122-140; ср.: 3, с. 175-186]. Сказанное хорошо согласуется с выводом о том, что в оседлых, земледельческих обществах, в отличие от кочевых, большинство жителей было исключено из занятий военным делом [63, с. 81].

Таким образом, наличие родовой аристократии во глаее с правителем на материалах поэднескифского погребального обряда достаточно четко фиксируется только для сравнительно краткого промежутка времени, ограниченного правлением Скилура и его сына, наследника или соправителя, Палака. В более поздний период, в I в. до н.э. - II в. н.э., несмотря иа наличие небольшого количества погребений с оружием, предметами конской узды, изделиями из драгоценных металлов и предметами роскоши, нет оснований говорить о наличии в позднескифском обществе достаточно многочисленного слоя родовой знати, связанного с правителем и являвшегося его опорой. Причины этого весьма показательного явления, вероятно, следует искать в особенностях исторического развития поздних скифов на рубеже и в первых веках н.э., что является предметом отдельного специального исследования. Здесь же необходимо отметить лишь то, что в отмеченном явлении следует видеть одну из главных особенностей социального развития поздних скифов на рубеже и в первые века н.э.

Наряду с представителями слоя родовой знати, для раннеклассового социального организма характерно наличие массы рядовых общинников, среди которых уже имеет место внутреннее расслоение [70, с. 69]. Поэтому, говоря о характере государства у поздних скифов, необходимо определить, что в социально-имущественном отношении представляло позднескифское общество в целом. Можно ли выделить в нем какие-либо социальные группы населения, свидетельствующие о степени его имущественной дифференциации. В последнее время этот вопрос рассматривался неоднократно. Он в основном изучался на материалах могильников, так как ограниченный материал по жилищам, раскопанным на позднескифских городищах, и их плохая сохранность не позволяет дать убедительную сословную градацию жилищно-хозяйственных комплексов и провести параллель с различными группами погребений [ср.: 90, с. 67-68].

Выводы исследователей относительно имущественного и социального состава населения Поздней Скифии можно разделить на две группы. Одни считают, что для поздних скифов была характерна сравнительно слабая имущественная дифференциация [49, с. 101; 92, с. 87], которая, однако, была обусловлена не только социальной стратификацией общества, но целым рядом иных, в том числе и не всегда понятных сейчас, обстоятельств [68, с. 136-138; 74, с. 110-112]. В противоположность этому, Т.Н.Высотская, основываясь на качественном составе погребального инвентаря в могилах, полагает, что позднескифское общество было в достаточной степени стратифицировано по имущественному и, следовательно, социальному признаку. Разделив погребения шести могильников Юго-Западной Таврики по качеству сопровождавшего умерших инвентаря, она считает возможным выделить три основные группы населения, различающиеся по имущественным признакам. Это богатые погребения, соответствующие привилегированному слою общества, захоронения средних слоев населения, а к третьей группе отнесены могилы бедноты с весьма скромным набором вещей или вообще лишенные инвентаря [20, с. 141]. При этом следует подчеркнуть, что в отличие от тех, кто постулирует на эмпирическом уровне слабую дифференциацию позднескифского общества, Т.Н.Высотская провела статистический анализ вещей из погребальных комплексов.
______

1 Библиографию см,: 92, с. 86.
2 Не исключено, что в это время вокруг Ольвии сложилась такая же обстановка, которая для НЕСКОЛЬКО более раннего времени достаточно ярко охарактеризована в ольвийском декрете в честь Протогена [IOSPE. I2. № 32 В. 5-8; 11. с. 180-183].
3 Предположение А.Е.Луздровского, что якобы Родос, толкая Ольвию на разрыв связей с
Херсонесом, тем самым старался устранить своего торгового конкурента [76. с. 90], не приемлемо и является модернизацией. Такое явление, как конкуренция в нынешнем ее понимании, была чужда докапиталистической стадии развития экономики [подр. см.: 12, с. 27-28; 13, с. 107; 15. с. 75. 76; 26, с. 87; 66, с. 65; 84. с. 138; 96, с. 33-34, 36; ср.: 109. р. 166-170].
4 Нельзя исключить и того, что какая-то часть греков, живших в позднескисрской столице, могла быть эмигрантами, которые по каким-то не ясным для нас причинам покинула греческие города [ср.: 63. с. 83].
5 Вероятно, этим объясняется определенное своеобразие антропологического материала, обнаруженного в погребениях мавзолея Неаполя Скифского [см.: 74, с. 104, прим. 60-62].
6 Необоснованным представляется вывод А.Е.Пуздровского со ссылкой на Ю.П.Зайцева о том, что "в духовной культуре неалольской аристократии прослеживается все больше связей с эллинистической верхушкой азиатского Боспора" [76, с. 94]. Во всяком случае, на указанных страницах работы Ю.П.Зайцев об этом ничего не говорит [см.: 41, с. 36-46].
7 Следует отметить, что в экономические связи с античными центрами, видимо, было втянуто не все население Поздней Скифии. Во всяком случае, на поселении Золотое Ярмо, расположенном на склоне Долгоруковской яйлы, обнаружено очень мало обломков амфор и краснолаковой керамики, а также лепных сосудов сарматских форм [94, с. 110], что свидетельствует об определенном своеобразии в развитии этого района.
8 Не противоречит этому выводу и то, что греко-варварский обмен в ближайших окрестностях Херсонеса мог осуществляться с использованием денег [82, с. 32]. Аналогичное положение отметил Тацит для Германии, где деньгами пользовались преимущественно те германцы,которые жили вблизи границ империи [Тас. Ger, 5; ср.: 1,с. 138; 98, с. 198-199; ср.: 23, с. 281],
9 Состав монетных кладов, обнаруженных на позднескифских памятниках, в которых наиболее ранние экземпляры датируются временем правления Александра Македонского, а самые поздние относятся к первой четверти III в. н.э. [31, с. 22), свидетельствует, что у варварского населения деньги не являлись средством обращения, а использовались в основном как сокровища.
10 В этом отношении любопытную деталь приводит Тацит, сообщая, что в столице свебов,захваченной римлянами при Тиберии, были обнаружены выходцы с территории римских провинций,которых во враждебную страну привела торговля, жажда наживы и забвение родины [Тас. Ann., II, 62].
11 Здесь уместно вспомнить образное выражение Г. Чайлда о том, что "более древняя цивилизация играет роль повивальной бабки, облегчающей родовые муки варварству" [95, с. 166].
12 В этом отношении весьма показательно незначительное количество монет, обнаруженных на поселениях и в могильниках поздних скифов. Интересно, что подавляющее количество нумизматических находок относятся к I - первой четверти III вв., когда собственного государственного образования у поздних скифов уже не существовало [см.: 31, с. 21-22].
13 Всадник у многих народов древности ассоциировался с аристократией, обладавшей властными функциями, чем и объясняется изображение богов и героев в виде всадника [100, с 248-249. 254-256. 258].

Далее>>



Copyright © 2003 "Древнее золото Крыма".